Always he thinks with melancholy
Of her sparkling eyes;
He meets an image forever dear
In her welcoming words,
He hears familiar sounds...
And his hands reach toward the phantom;
He remembers everything—he calls for her...
But suddenly he awakens. Ah! Unfortunate man,
In what terrible abyss he finds himself here;
His life—alas!—will not blossom.
He fades, fades, withers away,
Like a beautiful flower at dawn;
Like youthful flame, he dies out
Upon the consecrated altar!
How astonished he was when, coming to his senses, he looked around and once again saw the dancer standing before him in the doorway of the paper house!.. She was just as lovely as before and was still standing on one leg, holding out her little arms. It was so touching! The little soldier was ready to weep with joy and tenderness. They gazed at each other and did not say a word... What need was there for words, judge for yourselves! Suddenly one of the children seized the little soldier and threw him into the stove. Oh, surely this was the work of the little devil! The soldier felt a terrible heat, but thought it came from love. The fire melted his body, the colors ran off him, yet he continued to look at the dancer, pressing his rifle to his chest. At that moment, the door of the room was opened, and a gust of wind swept over the dancer, so that, whirling through the air, she too flew straight into the stove. In a single minute, the flames consumed her. The soldier also melted completely and turned into a small lump of tin, which, together with the tinsel ashes left from the dancer, was swept out of the stove with the ashes and thrown by the maid into the garbage pit. Thus ended the story of the steadfast tin soldier!..
H. C. Andersen, “The Steadfast Tin Soldier”
Everything he needed—books, sheet music, wine, and other things—he could receive by written request in any quantity, but only through the window. The agreement stipulated every detail and nuance that made the confinement strictly solitary, and required the lawyer to remain imprisoned for exactly fifteen years, beginning at 12 o’clock on November 14, 1870, and ending at 12 o’clock on November 14, 1885. The slightest attempt by the lawyer to violate the terms, even two minutes before the deadline, released the banker from the obligation to pay him two million. In the first year of his confinement, judging by his brief notes, the lawyer suffered greatly from loneliness and boredom. The sound of a piano could be heard constantly, day and night, from his annex. He gave up wine and tobacco. “Wine,” he wrote, “arouses desires, and desires are the prisoner’s first enemies; besides, there is nothing more boring than drinking good wine and seeing no one.” [А. П. Чехов. Пари (1888-1891)]
“In uninterrupted solitude, the mind becomes ever sharper. To think and invent, one does not need a large laboratory. Ideas are born when the mind is free from the influence of external conditions. The secret of inventiveness lies in solitude. Ideas are born in solitude.” Nikola Tesla.
“Levin thought that Katavasov’s clarity of contemplation stemmed from the poverty of his nature, while Katavasov thought that the inconsistency of Levin’s thinking stemmed from a lack of discipline in his mind. But Katavasov’s clarity was pleasing to Levin, and the abundance of Levin’s undisciplined thoughts was pleasing to Katavasov, and they loved meeting and arguing.”
“I was about to open my mouth, but then I imagined the kind of wilderness we would have to venture into, how difficult it would be to explain what metaphors, allegories, hyperboles, and simply swearing are, why all of this is needed, and what roles education, habits, the degree of language development, emotions, a taste for words, reading, and one’s general cultural level play here, as well as a sense of humor, tact, what humor is, and what tact is—and imagining all this, I was horrified and said fervently:
– You are absolutely right, Fedya.”
“If life doesn’t suit you after fifty, take another fifty years. And don’t take everything life has to offer—you might not be able to carry it all. And when you go to confession, take some Validol; the priest might have a heart attack from your story. Treat yourself with love, and everything else with humor.” — Alexander Shirvindt.
There is a beautiful story from the life of Saint Francis. He was dying; he often traveled from one place to another on a donkey and shared his experiences. All his disciples gathered to hear his last words. A person's last words are always more important than anything they have said throughout their life, because they contain the whole experience of their life.
But what the disciples heard... they could not believe it.
Saint Francis did not address his disciples; he addressed the donkey. He said:
- Brother, I am immeasurably indebted to you. You carried me from one place to another and never complained, never grumbled. All I want to do before leaving this world is ask your forgiveness: I was not humane toward you.
These were Saint Francis's last words. Such tremendous sensitivity... to say to a donkey:
- Brother Donkey...
...and ask for forgiveness.
When you become more sensitive, life becomes greater. From a small pond it turns into an ocean. It is not limited to you, your wife, and your children—there are no limits at all. All of existence becomes your family, and until all of existence becomes your family, you have not known what life is—because no person is an island; we are all connected. [Ошо "Зрелость"]
Post automatically merged:
Your being is immortal, your being is blissful, your being is divine, but you cannot squeeze these experiences into the mind and memory. You must pass through life and attain them. There is much suffering, much pain in it. And because of pain and suffering, people want to live foolishly—it is necessary to understand this: why do so many people insist on living under hypnosis; why do Buddhas and Christs continue telling people to wake up, and no one listens? There must be some deep fascination with hypnosis, some deep investment. What is this investment?
This mechanism must be understood; otherwise you will listen to me and never become aware. You will listen to me and make it part of your knowledge: “Yes, this man says to be aware, it is good to be aware, and those who are aware become mature...” But you yourself will not attain it; it will remain mere knowledge. You may pass this knowledge on to others, but it will not help anyone.
Why? Have you ever asked yourself this question? Why do you not attain awareness? If it leads to infinite bliss, to the attainment of satchitananda, to absolute truth—then why not become aware? Why do you persist in continuing to sleep? There is some investment—and this is the investment: as you become aware, you become aware of suffering. As you become aware, you begin to feel pain, and this pain is so intense that you want to take a tranquilizer and go to sleep.
This sleepiness in life acts as protection from pain. But therein lies the trouble—if you are sleepy toward pain, you will also be sleepy toward pleasure. Imagine it as if there were two sides: one says “pain,” the other “pleasure.” You want to close the side marked “pain” and open the side marked “pleasure.” But those are the rules of the game—if you close the pain side, the pleasure side immediately closes too, because behind both of them there is only one side, marked “awareness.” Either both remain open, or both are closed, because they are two faces of the same phenomenon, two aspects.
And this is the mind's entire contradiction: the mind wants to become happier and happier—happiness is possible if you are aware. At the same time, the mind wants to be less and less susceptible to pain—but less pain is possible only if you are unaware. Now you face a dilemma. If you do not want pain, pleasure immediately disappears from your life as well; happiness disappears. If you want happiness, you open this side—and pain immediately begins to flow. If you are aware, you will have to be aware of both. Life is pain and pleasure.
"Какой ничтожной малой части окружающего его мира касается сознание человека! Океан неосознаваемого огромен. Если к этому добавить Миры -Тонкий и Огненный , то получается полная картина ограниченности земного ума. Приделы ограничений надо расширить до границы Беспредельности и эти границы переступить Всезнание не достижимо, но всё же какая то степень его всё таки в пределах досягаемости.. Путём расширения сознания достигает человек всё более и более глубокого понимания мира вокруг. Только не ограничивать себя своим пониманием от сегодняшнего дня и исключить отрицания .Люди зашли в тупик благодаря именно отрицаниям ,Признание трех Миров и иерархии и кармической ответственности за свои действия и мысли вывело бы человечество из всепланетного тупика и прекратились бы войны и все прочие безумия ,которые и ныне процветают в человеческих отношениях .Но темные прочно приучили людей к неверию, и начинают пожинать плоды своего посева, но близится время пробуждения Духа. Оно сотрёт построение тёмных .Новое Солнце взойдёт над Землею. "Грани Агни Йоги470,1971,июль.31
"В небе ласково и нежно светились два золотых светила. Они дарили планете тепло и освещение её приятным матовым светом. Лучи плавно ложились на её поверхность, которая полностью состояла из воды, с лишь изредка возвышающимися над нею, на большом удалении друг от друга, крошечными, еле заметным островами. Небо нежно- голубое было бесконечно огромным. Оно словно бы давило с необъятной высоты своей бескрайностью, расплющивая перед собой океан абсолютно прозрачной и чистой воды. Ничто не говорило о присутствие здесь хоть какой- нибудь формы жизни: лишь безбрежный океан омывал планету, охватывая её со всех сторон своими большими могучими руками."
С. Веретенников. " Океан "(фантастические рассказы) или аудиосериал " Сказки, рассказанные во сне."
Планета Солярис была открыта лет за сто до моего рождения. Она вращается вокруг двух солнц — красного и голубого. В течение сорока с лишним лет к ней не приближался ни один космический корабль. В те времена теория Гамова—Шепли о невозможности возникновения жизни на планетах двойных звезд считалась аксиомой. Орбиты таких планет непрерывно изменяются в результате гравитационных возмущений, происходящих при вращении обоих солнц относительно друг друга.
Возникающие пертурбации попеременно сокращают и растягивают орбиту планеты, и зачатки жизни, если они и возникают, уничтожает то жар излучения, то ледяной холод. Эти изменения происходят в течение миллионов лет, то есть с астрономической или биологической точек зрения (ибо эволюция требует сотен миллионов, если не миллиардов, лет) в очень короткое время.
Солярис, по первоначальным подсчетам, должна была в течение пятисот тысяч лет приблизиться на расстояние, равное половине парсека, к своему красному солнцу, а еще через миллион лет упасть в его раскаленную бездну.
Но уже через десять с небольшим лет ученые убедились, что траектория планеты вовсе не обнаруживает ожидаемых изменений и является столь же постоянной, как траектории планет нашей солнечной системы.
Были повторены, на этот раз с максимальной точностью, наблюдения и расчеты, подтвердившие только то, что уже было известно: орбита Солярис непостоянна.
До тех пор Солярис была одной из сотен ежегодно открываемых планет. В больших статистических таблицах такие планеты отмечены несколькими строками, содержащими основные характеристики их движения. Но теперь Солярис перешла в ранг небесных тел, заслуживающих особого внимания.
Через четыре года планету облетела экспедиция Оттеншельда, исследовавшего Солярис с борта "Лаокоона", сопровождаемого двумя вспомогательными космическими кораблями. Экспедиция носила характер первоначальной рекогносцировки. Она не могла совершить посадку и только вывела на экваториальные и полярные орбиты значительное количество автоматических спутников-наблюдателей, в задачи которых в основном входили замеры гравитационных потенциалов. Кроме того, была исследована поверхность планеты. Она почти полностью покрыта Океаном, лишь немногие плоскогорья возвышаются над его уровнем. Их общая площадь не достигает территории Европы, хотя диаметр Солярис на двадцать процентов больше земного. Эти беспорядочно рассеянные островки скалистой и пустынной суши сосредоточены в основном в южном полушарии. Был изучен также состав атмосферы, не содержащей кислорода, и чрезвычайно тщательно измерена плотность планеты, а также ее освещенность и другие астрономические характеристики. Как и предполагалось, никаких признаков жизни найти не удалось — ни на суше, ни в океане.
В течение следующих десяти лет Солярис, теперь уже находившаяся в центре внимания всех обсерваторий этой части Вселенной, обнаруживала поразительную тенденцию к сохранению своей, вне всякого сомнения, гравитационно нестационарной орбиты. Некоторое время дело попахивало скандалом, так как вину за такой результат наблюдений пробовали взвалить (ради блага науки) то на отдельных людей, то на счетные машины, которыми эти люди пользовались.
Из-за отсутствия средств научная соляристическая экспедиция задержалась еще на три года, пока Шенаган, собрав экипаж, не получил от Института три корабля тоннажа С, космодромного класса. За полтора года до прибытия экспедиции, стартовавшей в районе Альфы Водолея, второй исследовательский флот вывел, по поручению Института, на околосолярийскую орбиту автоматический Сателлоид — Луну 247. Этот Сателлоид после трех очередных реконструкций, отделенных друг от друга десятилетиями, работает и поныне. Собранные им данные окончательно подтвердили наблюдения экспедиции Оттеншельда относительно активного характера движения Океана.
Один корабль Шенагана остался на высокой орбите, а дна других после предварительной подготовки совершили посадку на скалистом участке суши площадью около 600 к и ад ратных миль, у Южного полюса планеты Солярис. Работа экспедиции длилась восемнадцать месяцев и в основном прошла успешно, если не считать одного несчастного случая из-за неисправности в аппаратуре.
Но ученые, входившие в состав экспедиции, разделились па два враждебных лагеря. Предметом спора стал Океан. Па основании анализов его сочли органическим образованием (назвать его живым тогда еще никто не осмеливался). биологи видели в нем примитивное образование, некое гигантское соклетие, то есть одну чудовищно разросшуюся жидкую клетку (они называли это образование "добиологической формацией"), которая окружила всю планету студенистым покровом, достигающим кое-где нескольких миль глубины. Астрономы и физики утверждали, что это должна быть чрезвычайно высоко организованная структура, возможно превосходящая по сложности строения земные организмы, раз она может активно влиять на формирование планетной орбиты. Ибо никакой другой причины, объясняющей поведение Солярис, открыть не удалось, а кроме того, планетологи обнаружили связь между некоторыми процессами в плазматическом Океане и местным гравитационным потенциалом, который менялся в зависимости от океанического "обмена веществ".
Так физики, а не биологи предложили парадоксальное определение — "плазматическая машина", понимая под этим образование, в нашем значении, возможно, и не живое, но способное к целенаправленным действиям, добавим сразу — в астрономическом масштабе.
В этом споре, который, подобно водовороту, захватил в течение нескольких недель все самые выдающиеся авторитеты, впервые за 80 лет пошатнулась доктрина Гамова—Щепли.
Кое-кто еще пытался защитить ее, утверждая, что Океан не имеет ничего общего с живой материей, что он представляет собой даже не "вне- или добиологическое" образование, а только геологическую формацию, конечно, не обычную, но способную всего лишь стабилизировать орбиту Солярис, изменяя силы тяготения; защитники ссылались на принцип Ле-Ш ателье.
Наперекор этому консервативному мнению появились гипотезы, провозглашавшие (как одна из наиболее разработанных - гипотеза Чивита—Витта), что Океан — результат диалектического развития; от своей первоначальной формы, от Праокеана, раствора вяло реагирующих химических веществ, он сумел под влиянием неблагоприятных условий (то есть угрожающих его существованию изменений орбиты) перейти, минуя земные ступени развития — возникновение одноклеточных и многоклеточных организмов, растительную и животную эволюцию, образование нервной системы и мозга, — прямо в стадию "гомеостатического океана". Иными словами, в отличие от земных организмов, сотни миллионов лет приспосабливавшихся к окружающей среде и только в конце такого длительного периода давших начало разумным существам, Океан сразу стал господствовать над окружающими условиями.
Все это было весьма оригинально, но никто по-прежнему не знал, каким образом студенистый сироп может стабилизировать орбиту небесного тела. Почти целый век были известны устройства, создающие искусственные силовые гравитационные поля — гравитаторы, но никто понятия не имел, как аморфная жижа может давать эффект, представлявший собой — в гравитаторах — результат сложных ядерных реакций и высоких температур. В газетах, в то время развлекавших читателей и приводивших в ужас ученых самыми низкопробными выдумками на тему "тайна планеты Солярис", встречались даже утверждения, что Океан — дальний родственник... земных электрических угрей.
Когда удавалось хоть в какой-то степени разрешить одну проблему, оказывалось — так потом не раз бывало с планетой Солярис, — что вместо одной загадки возникала другая, еще более невероятная.
Исследования показали, что Океан вовсе не действует по принципу наших гравитаторов (что, кстати, невозможно) , а обладает способностью непосредственно моделировать метрику времени — пространства, что ведет, в частности, к отклонениям в измерении времени на одном и том же меридиане Солярис. Таким образом, Океан не только в известном смысле знает следствия теории Эйнштейна—Беви, но и может их использовать (чего нельзя сказать о нас).
В научном мире такие выводы произвели настоящий переворот — один из самых грандиозных в нашем столетии. Всеми признанные, непреложные теории рухнули, в научной литературе появились самые еретические статьи, всех взбудоражила альтернатива: "гениальный Океан или гравитационный студень"
"Человек создан природой, чтобы познавать её. Бесконечно двигаясь к истине, человек обречён на познание."
"Наука? Чепуха! В этой ситуации все одинаково беспомощны. Должен вам сказать, что мы вовсе не хотим завоевывать Космос. Мы хотим расширить Землю до его границ. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Нам не нужно других миров, нам нужно зеркало. Мы бьемся над контактом и никогда не найдем его. Мы в глупом положении человека, рвущегося к цели, которой он боится, которая ему не нужна. Человеку нужен человек!"
"Для Космоса не существует времени .Страдание может быть произвольным, можно страдать за вчерашний день ,и можно за завтрашний .Или можно просто страдать потому ,что плохо себя чувствуешь. "Георгий Гурджиев.
"Знание того, какими вещи должны быть, характеризует человека умного; знание того, каковы вещи на самом деле, характеризует человека опытного; знание же того, как их изменить к лучшему, характеризует человека гениального."
«...ни один народ ещё не устраивался на началах науки и разума»
«Народы слагаются и движутся силой иною, повелевающею и господствующею, но происхождение которой неизвестно и необъяснимо. Эта сила есть сила неутолимого желания дойти до конца и в то же время конец отрицающая. Это есть сила беспрерывного и неустанного подтверждения своего бытия и отрицания смерти. Дух жизни, как говорит писание, «реки воды живой», иссякновением которых так угрожает Апокалипсис. Начало эстетическое, как говорят философы, начало нравственное, как отожествляют они же. «Искание бога», как называю я всего проще».
«Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию… Жажда образования есть уже жажда аристократическая…; мы всякого гения потушим в младенчестве. Все к одному знаменателю, полное равенство!»
«А я бы вместо рая…взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому».
«По моему же личному взгляду, если хотите, даже нечто и сделано: распространены новые, полезные мысли, распространены некоторые новые, полезные сочинения, вместо прежних мечтательных и романических; литература принимает более зрелый оттенок; искоренено и осмеяно много вредных предубеждений… Одним словом, мы безвозвратно отрезали себя от прошедшего, а это, по-моему, уж дело-с…»
«Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо всё на свете на личном интересе основано»
«Полуинтеллигент есть человек весьма типичный для нашего времени. Он не имеет законченного образования, но наслушался и начитался достаточно, чтобы импонировать другим «умственною словесностью». В сущности, он не знает и не имеет ничего, но отнюдь не знает, где кончаются его знание и умение. Он не имеет своих мыслей, но застращивает себя и других чужими штампованными формулами; а когда он пытается высказать что-нибудь самостоятельное, то сразу обнаруживает свое убожество. Сложность и утонченность мира, как Предмета, совершенно недоступна ему: для него всё просто, всё доступно, всё решается сплеча и с апломбом. Главный орган его – это чувственное восприятие, обработанное плоским рассудком. Духа он не ведает; над религией посмеивается; в совесть не верит; честность есть для него «понятие относительное». Зато он верит в технику, в силу лжи и интриги, в позволенность порока»
["Бесы" Ф. М. Достоевский]
«Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном» [А. П. Чехов "Свадьба"]
«Свобода, свободный ум и наука заведут их (людей – Великий Инквизитор) в такие дебри и поставят перед такими чудами и неразрешенными тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя самих, другие, непокорные, но малосильные и несчастные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: "Да, вы были правы, вы одни владели тайной Его (Духа, искушавшего Христа в пустыне – В.К.), и мы возвращаемся к вам: спасите нас от себя самих" ». [ Братья Карамазовы Ф. М. Достоевский]
«…сама наука научит человека (хоть это уж и роскошь, по-моему), что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепианной клавиши или органного штифтика; и что сверх того -– на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы. Следственно, эти законы природы стоит только открыть, и уж за поступки свои человек отвечать не будет и жить ему будет чрезвычайно легко. Все поступки человеческие, само собою, будут расчислены тогда по этим законам, математически, вроде таблицы логарифмов, до 100 000-й доли и занесены в календарь; или, еще лучше, появятся некоторые благонамеренные издания, вроде теперешних энциклопедических лексиконов, в которых все будет так точно исчислено и обозначено, что на свете уже не будет более ни поступков, ни приключений». ["Записки из подполья" Ф. М. Достоевский]
"Разумное знание привело меня к признанию того, что жизнь бессмысленна, жизнь моя остановилась, и я хотел уничтожить себя. Оглянувшись на людей, на все человечество, я увидал, что люди живут и утверждают, что знают смысл жизни. На себя оглянулся: я жил, пока знал смысл жизни. Как другим людям, так и мне смысл жизни и возможность жизни давала вера.
Оглянувшись дальше на людей других стран, на современных мне и на отживших, я увидал одно и то же. Где жизнь, там вера, с тех пор, как есть человечество, дает возможность жить, и главные черты веры везде и всегда одни и те же.
Какие бы и кому бы ни давала ответы какая бы то ни была вера, всякий ответ веры конечному существованию человека придает смысл бесконечного, -- смысл, не уничтожаемый страданиями, лишениями и смертью. Значит -- в одной вере можно найти смысл и возможность жизни. И я понял, что вера в самом существенном своем значении не есть только "обличение вещей невидимых" и т. д., не есть откровение (это есть только описание одного из признаков веры) не есть только отношение человека к Богу (надо определить веру, а потом Бога, а не через Бога определять веру), не есть только согласие с тем, что сказали человеку, как чаще всего понимается вера, -- вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет.
Вера есть сила жизни. Если человек живет, то он во что-нибудь да верит. Если б он не верил, что для чего-нибудь надо жить, то он бы не жил. Если он не видит и не понимает призрачности конечного, он верит в это конечное; если он понимает призрачность конечного, он должен верить в бесконечное. Без веры нельзя жить." ["Исповедь" Л. Н. Толстой]
"Лучше верить, чем не верить, потому что с верой всё становится возможным."
Альберт Эйнштейн
"Человек с верою и присутствием духа побеждает даже в самых трудных предприятиях, но стоит ему поддаться самому ничтожному сомнению, и он погибнет."
Иоганн Вольфганг Гёте
"- Я не понимаю, - сказал Пьер, со страхом чувствуя поднимающееся в себе сомнение. Он боялся неясности и слабости доводов своего собеседника, он боялся не верить ему. - Я не понимаю, - сказал он - каким образом ум человеческий не может постигнуть того знания, о котором вы говорите."
Л.Н.Толстой "Война и мир"
– Так вот. Балаганов, вы пижон. Не обижайтесь. Этим я хочу точно указать то место, которое вы занимаете под солнцем.
– Идите к черту! – грубо сказал Балаганов.
– Вы все-таки обиделись? Значит, по-вашему, должность лейтенантского сына это не пижонство?
– Но ведь вы же сами сын лейтенанта Шмидта! – вскричал Балаганов.
– Вы пижон, – повторил Остап. – И сын пижона. И дети ваши будут пижонами. Мальчик! То, что произошло сегодня утром, – это даже не эпизод, а так, чистая случайность, каприз художника. Джентльмен в поисках десятки. Ловить на такие мизерные шансы не в моем характере. И что это за профессия такая, прости господи! Сын лейтенанта Шмидта! Ну, год еще, ну, два. А дальше что? Дальше ваши рыжие кудри примелькаются, и вас просто начнут бить.
– Так что же делать? – забеспокоился Балаганов. – Как снискать хлеб насущный?
– Надо мыслить, – сурово сказал Остап. – Меня, например, кормят идеи. Я не протягиваю лапу за кислым исполкомовским рублем. Моя наметка пошире. Вы, я вижу, бескорыстно любите деньги. Скажите, какая сумма вам нравится?
– Пять тысяч, – быстро ответил Балаганов.
– В месяц?
– В год.
– Тогда мне с вами не по пути. Мне нужно пятьсот тысяч. И по возможности сразу, а не частями.
– Может, все-таки возьмете частями? – спросил мстительный Балаганов.
Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно серьезно ответил:
– Я бы взял частями. Но мне нужно сразу. Балаганов хотел было пошутить по поводу и этой фразы, но, подняв глаза на Остапа, сразу осекся. Перед ним сидел атлет с точным, словно выбитым на монете, лицом. Смуглое горло перерезал хрупкий белый шрам. Глаза сверкали грозным весельем.
[Е. Петров, И. Ильф "Золотой телёнок"]
